Ну, в общем, всё это было как бы на самом деле... Всё это написал Сэм. - 6 Мая 2010 - Сказки и пр. - Загоризонт
Главная » 2010 » Май » 6 » Ну, в общем, всё это было как бы на самом деле... Всё это написал Сэм.
Ну, в общем, всё это было как бы на самом деле... Всё это написал Сэм.
02:27
Ну, в общем, всё это было как бы на самом деле. Этот город я видел в облаках, половина во сне, когда ещё в кусе жил и картинки рисовал. Про звук, так это после семинара, у меня там в кусе комната специальная была, я там занимался – медитация, тенсегрити и всё, что помнил после семинаров. Я этот звук не просто видел, а, получается, пережил всё это. Ты бы видел, какой я охреневший был после этого.
"Необъяснимое", это тоже где-то прихватило, не помню. Пронеслось оно так быстро, это потом как бы вспомнилось.
Звук.
Звук превращался в маленькие искорки, точки и тире, мчался по огромной дышащей и, казалось, живой трубе, не имеющей ни начала, ни конца; или лучше сказать, летел по воронке, начинающейся из неоткуда и уносящейся в бесконечность.
Повсюду ощущалась ни на что не похожая вибрация. Всё будто содрогалось под импульсами слабых разрядов электрического тока.
Казалось, что она пронизывала всё и вся и исходила, вроде бы, из тела, но из таких глубин, что даже подумать об этом страшно. Времени не ощущалось. Можно было подумать, что его нет вообще. Хотя каким-то образом чувствовалось, что здесь оно течёт как-то по-другому: неизвестно, в каком направлении, и откуда, и куда.
Света не было, но всё было цветным, и во всём чувствовалось какое-то дрожащее движение, то плавное и легкое, то судорожное и резкое, причиняющее какую-то не физическую, а окружающую боль.
Тела не было. Просто странное знание того, что есть нечто, может быть, подобие тела, которое, однако, никак нельзя было назвать телом, потому что все части его находились в разных местах. Просто сгусток костей и мяса, и все пропорции нарушены. Руки находились на таком расстоянии, что до них невозможно было дотянуться, ноги обвивались и оплетались вокруг шеи и уходили куда-то ввысь над головой.
В какой-то момент звук начал усиливаться, пока не достиг таких высот и децибел, что стало невыносимо смотреть на все эти мечущиеся искорки и огоньки, похожие на взбесившееся пламя, раздуваемое ветром и режущее своим рёвом пространство и время.
Всё стихло внезапно, как и началось. Всё стало сжиматься в какой-то комок с такой силой, что в глазах почернело, и уже ничего не различалось, осталось только невыносимое давление, которое не давало даже вздохнуть.
Яркий свет ослепил всё. Послышались какие-то невнятные бульканья и звуки, которые становились всё более осмысленными. И понятливыми... Было совершенно ясно, что покидаешь один мир, в котором возможно всё, и попадаешь в другой, кишащий своими рамками и ограничениями, мир, у которого нет будущего. Рождение.
Сэм
Необъяснимое. Все было, как обычно. Ничто не предвещало ничего, никаких перемен. Размеренная толпа прохожих, снующих туда-сюда и волочащих за собой груз нелегких последствий жизненного опыта, толпа зевак, глазеющих во все стороны и извещающих всех о глобальных переменах.
Просто все как всегда, но что-то все-таки настораживало и даже пугало каким-то необъяснимым и просто животным страхом. Голова работала, хотя очень трудно сказать, что она вообще работала, в режиме тонального приёма, как обычно, однако, тело дрожало всем своим существом, от макушки, до кончиков пальцев ног.
Было совершенно ясно и понятно, что что-то случится, но было абсолютно непонятно, что может случиться в такой ласковый, нежный и прогретый солнечными лучами майский день.
Ждать пришлось недолго.
Легкое и трепетное прикосновение тёплого ветра вдруг сменилось непонятной дрожащей ледяной стужей, проникающей и будоражащей всё взбесившееся от судорог тело, о котором остались лишь одни воспоминания (как о современном искусстве). Ибо как таковое оно переставало существовать и больше походило на неспавший в лютую стужу осенний лист.
Всё, что находилось вокруг: люди, машины, птички, дома, - всё начало приобретать размывчатые формы, то ускоряющиеся до таких скоростей, что от этой ряби темнело в глазах, то замедляющиеся почти до полной остановки, не воспроизводя никаких движений, и, казалось, замирало всё. Но зато можно было рассмотреть такие детали, по которым нетрудно было догадаться о будущем каждого живого существа и заглянуть в самые уголки души, спрятанные за семью печатями даже от самого близкого человека.
Так или иначе, этот процесс был необратим, и единственное, что оставалось, так это просто плыть по течению, ничему не удивляясь, и уж тем более никуда не вмешиваясь. Потому что была четкая мысль, не знаю, конечно, чья, но уверенность была сто процентная, что любое вмешательство или отвлечение внимания, может вызвать собой такие колоссальные перемены, что даже самые суперпризовые Голливудские страшилки даже в подметки не годятся по сравнению с тем, что может произойти.
Все менялось с поразительной быстротой. Остановки, и те небольшие, происходили только тогда, когда внимание заострялось на каком-либо объекте, и тот объект, в свою очередь, как бы ждал этого момента и при малейшем намеке полностью раскрывался и выкладывал такую базу данных об этом индивидууме, ну что просто мама дорогая!
Потом было еще много полностью захватывающих внимание великолепий. Какой-то белесый плотный туман, в котором нельзя было даже пошевелиться, какое-то, не то поле, не то поляна, залитое полностью ослепительным светом, какие-то огромные глаза, смотрящие сразу отовсюду.
И все казалось ясным и понятным, и не было никаких вопросов.
Вдруг свет начал меркнуть, картинки дрожать, как будто у киномеханика вот-вот порвется кинопленка. Все обволокло вязким непрозрачным туманом, а когда туман рассеялся, был такой же ласковый и нежный, прогретый солнечными лучами майский день. Такая же толпа прохожих, снующих туда-сюда и волочащих за собой груз нелегких последствий жизненного опыта, такая же толпа зевак, глазеющих во все стороны и извещающие всех о глобальных переменах. В общем, все было, как обычно. Необъяснимое.
